Гунтер (gunter_spb) wrote,
Гунтер
gunter_spb

Category:

SPEER: ЕЩЕ ЗАРИСОВКА

На этот раз тот самый день 8 февраля 1942 в Растенбурге и резкий поворот карьеры, в результате чего получилось известно что.

Кстати. А не оставить ли в живых Рейнхарда Гейдриха, вот какой вопрос?

-------------------------------------------------------------
* * *

— Одну минутку, доктор Шпеер, — дежурный на аэродроме взялся за телефон. Быстро с кем-то переговорил и передал трубку мне, шепнув: — Полковник Рудольф Шмундт на линии...

Шмундт? Прекрасно. Главный адъютант Гитлера вхож к шефу практически в любое время, но сейчас около половины четвертого ночи, скорее всего фюрер отправится отдыхать.

— Здравствуйте, весьма рад, — для столь позднего времени голос полковника был неожиданно бодрым. — Да, спит. Разумеется, утром я незамедлительно доложу о вашем прибытии. Прислать машину на аэродром? Ожидайте.


Посадочная площадка находилась чуть восточнее ставки, вне особо охраняемого периметра. Если я правильно помню инженерный проект «Вольфшанце», автомобиль должен миновать три закрытых зоны до «Sperrkreis I», где находились собственно резиденция Гитлера, штабной комплекс и несколько бункеров для приближенных. Четверть часа в дороге, с учетом всех проверок, тем более, что большинство офицеров охраны прекрасно знают меня в лицо, едва ли не во всеуслышание титулуя «любимчиком».

— Ого! — возглас Хайнца Линге, камердинера фюрера, оказался может быть и не совсем корректен, но в узком кругу строгий протокол отходил на второй план и блюсти субординацию было необязательно. — Неожиданно, неожиданно! Мне позвонил Шмундт, приказал встретить и устроить. Вы голодны, доктор?

— Не отказался бы от горячего ужина.

— Идемте!

Оберстштурмбаннфюрер Линге, круглолицый и добродушный, работал с Гитлером кажется с 1935 года, по протекции Зеппа Дитриха. Его официальная должность языком бюрократическим обозначалась как «шеф персонального обслуживания». Сиречь на плечах Линге лежала забота буквально обо всём, обеспечивающем комфортную жизнь в государственных резиденциях, от рейхсканцелярии до Берхтесгадена и «Вольфшанце». Кухня, прачечные, своевременная доставка почты и прессы, вегетарианские продукты, подбор одежды и так далее до бесконечности.

Ума не приложу, как бывший каменщик из Бремена сумел перевоплотиться в идеального камердинера? Кроме того, Линге отличался еще одной редкой особенностью — он не испытывал усталости. После часа-двух сна выглядел свежим и отдохнувшим, всегда всё успевал и был изумительно внимателен к любым мелочам. Не слишком щедрый на похвалу Гитлер называл его «добрым волшебником» и в правоте фюреру не откажешь.

— Гостевую комнату в западном крыле вам немедленно подготовят, — Линге поставил передо мной поднос с разогретым ужином, сотрудники столовой давно ушли отдыхать. — Простите, доктор Шпеер, меню несколько ограничено. Вино?

— О, нет, благодарю, — ответил я. «Ограниченность» предложения выражалась в венском шницеле, зеленом горошке, листьях салата и картофельном пюре с соусом. — У меня в настоящий момент осталось всего два желания, горячая ванная и мягкая постель.

— Ванна наполняется, я сразу дал распоряжение прислуге, — чуть отвлеченно произнес Линге, уставившись в потолок. Так с ним всегда случается, когда поставлена очередная задача, которую следует разрешить не просто незамедлительно, а вот сию же секунду. — Разумеется, бритвенный прибор! Или вам прислать утром парикмахера?

— Я бреюсь самостоятельно с пятнадцати лет, Хайнц. Увы, собственная бритва, которую я вожу в саквояже, после недели в России и впрямь затупилась.

Линге исчез, будто растворившись в воздухе. Ну да, волшебник.

По сравнению с консервами, употреблявшимися «Стройштабом» в вагоне на Днепропетровском вокзале, ужин показался мне восхитительно вкусным. Снова примчался Линге, сказал, что «всё устроено» и, попутно вынув из кармана серого кителя блокнотик, доложил:

— В ставке находится генерал от инфантерии Рудольф Герке, начальник военно-транспортной службы Вермахта. Назначить встречу? Думаю, вам найдется, что обсудить, господин Шпеер.

— Как вы умудряетесь?!.

— Слышал позавчера, будто генерал как можно скорее желал увидеться с вами в Берлине по возвращению из инспекции в рейхскомиссариат, — как ни в чем не бывало пожал плечами камердинер, — ничего сложного.

— Назначайте, — махнул рукой я. — Разбудите в восемь.

— Как будет угодно. Вы закончили с ужином? Тогда остается исполнить прочие желания: спальная комната, ванна, бритвенный прибор. Чистое белье. Прошу за мной.

И усмехнулся хитро.



* * *



Утренняя беседа с Герке и командующим железнодорожными войсками генерал-лейтенантом Отто Вилем оказалась безрадостной — военные не хуже меня знали, какова обстановка на востоке.

— Реорганизации, реорганизации, — брюзжал Рудольф Герке. — Зачем? Месяц назад фюрер переподчинил Управление железных дорог на востоке имперскому министерству транспорта, что внесло еще большую неразбериху! Я не хочу сказать, что министр Юлиус Дорпмюллер дилетант, однако он слишком плохо знаком с реалиями России! В моем ведении остаются лишь три дирекции полевых железных дорог и военное управление в Варшаве, не способное наладить приемлемого сотрудничества с гражданской службой Рейхсбана!

Я молча выслушивал. Генерал, пятидесятивосьмилетний военный инженер старой кайзеровской школы, болезненно худой (до меня доходили разговоры доктора Брандта, что Герке страдает от серьезного заболевания поджелудочной железы), в целом был прав — коммуникациями на оккупированных землях следовало заниматься военным железнодорожникам, а не Дорпмюллеру, в настоящий момент напрочь парализованному «особой ситуацией со снабжением», как чиновники министерства предпочитали именовать бедствие на Украине.

— Теперь вопросом транспортного кризиса занимаются целых три ведомства, — недовольно поддакнул Отто Виль. — Включая ваш «Стройштаб», господин Шпеер. Остается лишь надеяться на вашу энергию — вы, как известно, работаете быстро.

Я пропустил колкость мимо ушей. Генерал-лейтенант явно намекал на язвительное замечание недолюбливавшего меня рейхсляйтера Роберта Лея — дело было давненько, восемь лет назад, когда я заведовал отделом «Эстетики труда» в Трудовом фронте. «Ах, специалист по эстетике? — сказал тогда Лей на заседании руководства, — Вот и занимайтесь прямым своим делом. Вы халтурщик от природы, Шпеер, но работаете быстро. Меня это устраивает. К Дню Труда первого мая вы должны все заводские помойки переделать в скверы и цветники».

Слова рейхсляйтера широко разошлись и стали поводом для многих злых шуток, поутихших правда к середине тридцатых, когда за мной окончательно закрепилась репутация «архитектора фюрера». И вот, надо же, напомнили...

— Уверен, мы наладим бесперебойное сообщение в ближайшее время, — нейтрально ответил я и распрощался. Всё, о чем должны были узнать Герке и Виль я рассказал, о совместных мерах мы договорились, остальное маловажно.

Впрочем, разговор с генералами стал для меня еще одним тревожным звонком — все, с кем я сталкивался по вопросам военного строительства, так или иначе жаловались на чрезмерную заорганизованность и путаницу с постоянно меняющимся руководством. Что с этим делать, ума не приложу...

— Фюрер примет вас ближе к вечеру, после совещания, — известил меня встретившийся в коридоре Хайнц Линге. — Отдыхайте, доктор.

Весь короткий световой день я гулял по территории ставки, благо погода стояла преотличная — яркое солнце, легкий морозец, безветрие. Запорошенные снегом сосны Гёрлицкого леса. Разительное отличие от неуютного промозглого Днепропетровска.

Заглянул во вторую охранную зону «Sperrkreis II», надеясь застать Фрица Тодта в его двухэтажном домике за железнодорожным вокзалом. К сожалению, разминулись — министр два часа как отправился к Гитлеру. Неожиданно встретил адъютанта фюрера от Люфтваффе Николауса фон Белова и Еву Браун; оказывается, они ходили на лыжах.

— Альберт, как замечательно, что вы приехали! — Ева всегда хорошо ко мне относилась, мы впервые познакомились в тридцать четвертом году в Оберзальцберге и с тех пор дружили. В синем шерстяном костюме для лыжного спорта, с ярко-соломенными волосами выбивавшимся из-под вязаной шапочки и разрумянившимися щеками она выглядела блестяще, хоть сейчас на обложку журнала. — Я так соскучилась по вам и госпоже Шпеер, здесь такая скука!.. Не откажетесь проводить нас?

Неторопливая прогулка до центральной резиденции фюрера заняла полчаса, которые мы провели за ничем не обязывающей болтовней. Молчун фон Белов предпочитал в разговор не встревать, лишь когда зашла речь о моем путешествии в Россию осведомился, на чем я прилетел в Растенбург. Случайно не He.111 курьерской эскадрильи?

— А что, собственно, такого? Самолет был предоставлен обергруппенфюреру Дитриху...

— Да ничего, — с непонятной интонацией сказал Николаус. — Формально приказ вы не нарушили.

— Что за приказ? — удивился я. — Надежная, хорошая машина!

— В прошлом году, — начал объяснять фон Белов, — фюрер категорически запретил всем министрам, рейхсляйтерам и фельдмаршалам пользоваться двухмоторными самолетами.

— Что? — я ушам своим не поверил. — Тогда, как он не доверяет «Кондору»?

— И тем не менее. У меня вчера была серьезная стычка с доктором Тодтом из-за этого распоряжения.

— Стычка? Бросьте, полковник! Министр Тодт один из самых флегматичных и уравновешенных людей, каких я знаю!

— Они поругались при мне, — сказала Ева Браун. — Николаус напомнил Тодту о запрете, а тот громко ответил, будто «такие приказы его не касаются».

Если традиционно осторожная в словах Ева сказала «громко», значит доктор Тодт действительно рявкнул на адъютанта фон Белова. Да какая в конце концов разница, на каком именно самолете летает рейхсминистр вооружений, проводящий большую часть времени в разъездах по разбросанным по Германии, Генерал-губернаторству и Богемскому протекторату предприятиям?

— Формально вы приказ не нарушили, — упрямо продолжил Николаус. — Поскольку к перечисленным выше категориями должностных лиц не относитесь. Но я рекомендовал бы...

Ева лишь глаза закатила — ее всегда тошнило от мерзкого канцелярита, которым пользовались военные, помешанные на своих уставах, инструкциях и предписаниях. Я попытался отшутиться — мол фельдмаршальского звания мне не видать до гробовой доски, в министры скромный архитектор не метит, да и перспектива карьеры рейхсляйтера кажется мне сомнительной. Зачем вам еще один Роберт Лей? Госпожа Браун хихикнула — она Лея тоже терпеть не могла.

Вернувшись к себе я переоделся — надо же, Хайнц Линге, отлично знавший, что с собой у меня один небольшой саквояжик с немудрящими личными вещами, отыскал отличный костюм точно по размеру, судя по не срезанным биркам швейной мастерской Мариенфельда новый, с иголочки. Бордовый галстук и безупречно-белая сорочка так же лежали на столике возле дивана, на котором я провел предутренние часы. Талант!

А вот и сам камердинер — не преминул заглянуть, сугубо для формальности спросил, нет ли у меня дополнительных просьб, выслушал благодарности за безупречный прием и сообщил, что доктора Шпеера ожидают в столовой ровно в 19:30 к ужину.

— Фюрер непременно желает встретиться, — доверительно сказал Линге. Выстроил на лице слегка огорченное выражение. — Тяжелый день выдался. Не огорчайте его.

Даже так? В устах Линге такое предупреждение выглядит серьезно. Я пожалуй лучше других знаю, что обозначает «тяжелый день» для Гитлера — о нет, фюрер не станет срываться и шумно распекать первого попавшегося под руку. Он вообще редко поднимает голос, только когда требуется произвести впечатление и подтвердить свой непререкаемый авторитет. Скорее, я столкнусь с апатией и нежеланием заниматься серьезными делами — следовательно, доклад о положении на востоке придется отложить на следующий день.

— Половина восьмого, — заново напомнил Хайнц Линге. — Как и обычно на столе будет карточка с вашими именем. Осталось полчаса, может быть пройдете к связистам — вас соединят с женой по правительственной линии, я распорядился.

— Слушайте, Линге...

— Весь внимание, господин Шпеер?

— Где вы этому научились?

— Прошу прощения, не совсем понял вопрос.

— Как вы это делаете? Начиная от костюма, до памяти о том, что я не разговаривал с Маргарет начиная с января месяца?

— Привычка, доктор. Узел связи — налево по коридору, увидите табличку...



* * *



Линге был совершенно прав: выглядел Гитлер переутомленным. Он вместе с Фрицем Тодтом вышел из двери ведущей к комнате для совещаний, фюрер подал мне руку, сказал «Здравствуйте, профессор Шпеер» и молча сел за стол. Вот так официально — «профессор». Ни единого лишнего вопроса. Обычно он проявляет ко мне куда большую любезность, непременно осведомляется о здоровье Маргарет и детей, стараясь выглядеть радушным и гостеприимным хозяином — в прежние времена у Гитлера это неплохо получалось.

Сегодня всё ровно наоборот. Обычно к ужину приглашается несколько человек из самого близкого окружения, по левую руку от фюрера сидит Ева Браун, приходят секретарши и офицеры ставки. На этот раз даже намека на «домашнюю обстановку» не наблюдалось. Больше того, отсутствовал Мартин Борман, давно превратившийся в ходячий предмет мебели при рейхсканцлере. Только я, доктор Тодт, сам Гитлер и полковник Шмундт.

Подали первую перемену блюд. Молчание. Мне становилось неуютно.

— Вы существенно потеряли в весе за время с нашей декабрьской встречи, — фюрер наконец-то повернулся в мою сторону. Взгляд тусклый, будто бы сонный. Говорит без всякой сочувствующей интонации, просто обозначает факт. — Вас плохо снабжали при поездке в рейхскомиссариат?

— Видите ли, — осторожно начал я, стараясь не переключаться сразу на неприятные вопросы, которые поставила передо мной Украина, — снабжение моего строительного штаба было вполне достойным для условий прифронтовой полосы, но положение с обеспечением некоторых частей непосредственно участвующих в боевых действиях...

— Прифронтовой полосы? — вздернул брови Гитлер, не дослушав. — Разве? Днепропетровск это глубокий тыл.

— Условный тыл, мой фюрер, — буркнул доктор Тодт. — Январское наступление русских, поставившее под угрозу коммуникации на направлении Днепропетровск-Таганрог...

— Танки большевиков находились всего в двух десятках километров от нас, — подхватил я, хотя это и выглядело невежливо по отношению к рейхсминистру.

— Чепуха, — Гитлер небрежно отмахнулся. — Вы же отлично знаете, что их бессмысленная операция под Лозовой окончательно провалилась.

Я снова попытался перевести беседу в интересующее меня русло, попытавшись объяснить, что по сравнению с отдельными подразделениями сражающимися на передовой «контора Шпеера» на Украине отнюдь не бедствовала — Зепп Дитрих неделю назад в красках рассказывал мне о продолжающемся с декабря нарушении поставок муки в полевые хлебопекарни, отсутствии медикаментов и невозможности эвакуировать тяжелораненых. Фюрер бесстрастно посоветовал обсудить вопрос позже, с доктором Тодтом: кажется, именно в его ведении находится задача восстановления железных дорог?

Я едва сдержался, чтобы не напомнить о приказе, который мы утром обсуждали с генералами Герке и Отто Вилем. При чем тут Организация Тодта? Списать такую забывчивость на чрезмерную загруженность делами и утомление Гитлера? Сомнительно, у него феноменальная память, особенно если речь идет о его личных распоряжениях! Или это плохо закамуфлированный выпад в сторону рейхсминистра, на которого при ухудшении ситуации можно будет списать ответственность?

Совместная трапеза произвела на меня странное впечатление. Озвученное Хайнцем Линге желание фюрера «непременное встретиться» ничем себя не проявило, он оставался холодно-отстраненным, против обыкновения поддерживать разговор не желал, равно и не ударился в другую крайность — длительный монолог. Приглашение было всего лишь данью вежливости?

Что-то произошло, но что именно, я никак не мог уяснить.

Разъяснения последовали от Фрица Тодта два с половиной часа спустя, когда наконец-то закончилась их приватная беседа с фюрером, продолжавшаяся едва ли не десять часов с перерывом на ужин. Поправлюсь, частично приватная — к ним периодически вызывали референтов по исполнению Четырехлетнего плана от ведомства Геринга, представителей министерства авиации, я узнал руководителя Имперского союза промышленности Вильгельма Цангена, вышедшего от фюрера раскрасневшимся и недовольным.

Тодт заглянул ко мне около половины двенадцатого вечера. Я позвонил прислуге, принести вино и легкую закуску. Министр опустился в кресло и несколько минут беззвучно смотрел прямо перед собой. Настолько подавленным доктора Тодта я прежде не видел.

Нельзя сказать, что мы были с ним близкими друзьями, однако нас объединяло происхождение из респектабельных баденских семей, техническое университетское образование и общий отдых в довоенные времена — он тоже любил лыжные прогулки в Альпах и предпочитал уединение в горах.

— Знаете, господин Шпеер, — бесцветным голосом произнес рейхсминистр, едва пригубив вина, — иногда я начинаю понимать всю глубину мифа о Коринфском царе Сизифе. Мало того, что ноша непосильна, так еще и труд бесполезен...

— Ну-ну, оставьте, — преувеличенно-бодро сказал я. — Безусловно, занимая посты сразу трех министров вы перегружены, на вас лежит колоссальная ответственность, но...

— Шпеер, вы не понимаете, — жестко сказал доктор Тодт. — Я всегда был с вами откровенен, не так ли?

— Я ценю это.

— Экономика рушится, — без обиняков заявил министр. — Специалистам этот вывод очевиден. Мы не выдерживаем военного напряжения ни в одной из областей, начиная с транспорта, и заканчивая производством вооружений, финансами и дефицитом важнейших ресурсов. Я даже не упоминаю о нарастающем кризисе с квалифицированной рабочей силой! Вам еще очень повезло в том, что фюрер согласился передать в подчинение «Стройштабу» часть рабочих занятых на объектах внутри Германии. Видимо, это был знак личного расположения.

Я невольно поморщился. До декабря 1941 года Гитлер категорически отказывался помогать военной промышленности и организациям занимавшимся восстановлением разрушенных в недавних сражениях объектов персоналом и материалами, снимать рабочих и инженеров с его «личных» строек было прямым святотатством — автобаны, монументальные партийные здания и находившаяся в моем ведении реконструкция Берлина доселе оставались неприкосновенными священными коровами.

— Я в отчаянии, — упрямо продолжал Тодт, желая выговориться. Мне пришлось встать и затворить полуоткрытую дверь в коридор, незачем лишние уши. — От нас в экстренном порядке требуют завершения строительства заводов для производства пикировщиков в Австрии, но снабжение горючим с января месяца сократилось до одной шестой минимальной потребности! От встреч с рейхсмаршалом Герингом я стараюсь уклоняться всеми силами — заявленная им программа развития авиапромышленности невыполнима принципиально, экономические требования завышены в разы! Но он ничего не желает слушать!

— Подождите, доктор, — сказал я. — Основной целью вашего министерства является наращивание производства вооружений для сухопутных сил, в связи с вызывающей опасения ситуацией на востоке. При чем тут форсирование развития авиапредприятий?

— Четырехлетний план как краеугольный камень экономики Рейха! — Тодт, сюсюкая, передразнил Германа Геринга. — И никакого внимания на объективную реальность! У меня, извольте видеть, нет прямого письменного указания фюрера, а под геринговской четырехлеткой стоит его подпись! Приоритеты вам ясны, герр Шпеер? Войну надо заканчивать и я не устану это повторять!

Я выдержал паузу. Фриц Тодт еще в минувшем ноябре на встрече в рейхсканцелярии напрямую высказал Гитлеру эту еретическую мысль. Другому такое с рук бы не сошло, но во-первых фюрер был в отличном расположении духа, во-вторых министра защитил непререкаемый авторитет во многом завоеванный уникальной для нашего высшего руководства сдержанностью: в отличие от многих руководителей его ранга Тодт не испытывал стремления к раздражающей роскоши, почти не общался со «старыми борцами» (хотя сам был членом партии с 1923 года) и предпочитал скромный образ жизни в кругу семьи.

Помнится, Гитлер тогда отшутился — мол, будь у Александра Великого в ближайших помощниках столь же осторожный экономист, вопрос похода в Индию был бы незамедлительно снят, но зато крошечная Македония стала бы «эллинистической Швейцарией» и раем для бюргеров.

...— Которых немедля вырезали бы фракийцы со спартанцами, — не преминул добавить Мартин Борман, давно имевший зуб на доктора Тодта. На меня, впрочем, тоже: начальник Партийной канцелярии чудовищно ревновал всех, к кому фюрер испытывал уважение и дружеские чувства. — Нельзя сравнивать бездеятельное мещанское благополучие с величайшей империей, построенной Александром!

Гитлер сделал вид, что на это замечание внимания не обратил, тотчас переведя разговор в иное русло. Однако, выпад Бормана мне запомнился очень хорошо.

— Рано утром я возвращаюсь в Берлин самолетом, — устало сказал доктор Тодт. — Есть одно свободное место. Я охотно согласился бы взять вас с собой, заодно по дороге подробно обсудим насущные дела...

— Никаких возражений, — с готовностью отозвался я. — Время дорого, а поезд из Растенбурга будет идти около суток. Во сколько мне быть готовым?

— Машину подадут в половине седьмого, в восемь вылет. Буду вас ждать, господин Шпеер. С вашего позволения откланяюсь — попытаюсь выспаться...

Руки друг другу мы не подали, надеясь на скорую встречу утром. Рейхсминистр коротко кивнул и вышел за дверь.

Больше Фрица Тодта живым я не видел.



* * *



— Очень, очень хорошо, — Гитлер, неожиданно разрумянившийся, с приподнятым настроением и искренним интересом разглядывал любительские фотографии с Нюрнбергской стройки, завалявшиеся у меня в саквояже еще с декабря. — Вот этот снимок мне особенно нравится — ваша идея с отражением Конгрессхалле в водах пруда изумительна!

Я польщено улыбнулся: фотографию делал самостоятельно, с наиболее удобного ракурса, от южного берега озера Дютцендтайх, на берегу коего и воздвигалась громада Конгрессхалле, Зала Собраний.

— Мой фюрер, вообразите какой эффект даст вечерняя подсветка здания прожекторами...

— Прожекторами с блекло-голубыми светофильтрами, — дотошно уточнил Гитлер. — Мрамор отделки будет выглядеть колоссальной ледяной глыбой, айсбергом эпических размеров, рассекающим волны!

Все-таки я сумел развеять хандру фюрера, стоило лишь затронуть его излюбленную и тщательно вынашиваемую мечту. Комплекс партийных съездов в Нюрнберге, где строительство пока еще продолжалось, пускай и не с довоенным размахом. Он лишь сожалел, что снимков чересчур мало, а ведь так хотелось бы взглянуть на уже завершенную внутреннюю колоннаду, под сводами которой без затруднений проедет тяжелый танк! Да по сравнению с вашим безупречным творением римский Флавиев амфитеатр выглядит детской песочницей!

...После того, как ушел доктор Тодт я собрался прилечь до утра, однако в дверь постучали и на пороге комнаты появился Николаус фон Белов. Фюрер приглашает вас в свой кабинет, господин Шпеер. Я мельком взглянул на часы — двадцать минут первого. Боюсь, вздремнуть не получится.

— Сообщите, что буду незамедлительно, — сказал я адъютанту, отыскал взятые с собой в Днепропетровск материалы, способные сейчас заинтересовать Гитлера и отправился в гости. Поздний прием в личных апартаментах как и всегда свидетельствовал о расположении и дружеских отношениях.

Сперва фюрер произвел то же впечатление, что и за ужином — расстроен и устал. Обстановка кабинета в отличие от Бергхофа или рейхсканцелярии подчеркнуто скупая, «походная», с жесткими стульями, мрачноватыми гравюрами на стенах и безыскусными овальными плафонами для ламп. Ничто не должно отвлекать от работы.

Изучив за долгие годы темперамент и увлечения Гитлера я сделал вид, будто спохватился и забыл показать последние фотографии «Города партийных съездов», сделанные мною в один из солнечных дней позапрошлого месяца, когда я на два дня оказался в Нюрнберге с плановой инспекцией строительства. Преображение было почти мгновенным. Фюрер извлек из кармана кителя футляр для очков — «Дайте-ка, дайте взглянуть. Почему вы раньше молчали?»

Более чем на полтора часа мы исчезли из реального мира. Хайнц Линге принес блюдо с пирожными, кофе для меня и травяной чай для Гитлера, едва заметно подмигнул мне от двери (объяснимая фамильярность — доволен, что я позволил шефу развеяться), после чего оставил нас наедине.

Я не психолог, но в такие моменты мне казалось, что я вижу настоящего Адольфа Гитлера, а не один из его сценических образов, которые он традиционно использовал на публике. Маски древнегреческой пьесы, в точности по Софоклу: величие, гнев, надменность, дружелюбие, участие — фюрер с необычайной легкостью менял их по нескольку раз на дню. Однако именно сейчас все наносное было отброшено и я видел перед собой не вождя германской нации, не главнокомандующего, обремененного титанической борьбой на тысячекилометровых фронтах, а пожилого архитектора-любителя в тонких круглых очках, увлеченно рассуждающего о тонкостях строительства, в которых и не каждый выпускник университета разбирается. Он даже позволял себе подтрунивать над своим детищем:

— Два года назад французы в журнале «L'Architecture d'Aujourd» ругали меня за пристрастие к крупным архитектурным формам. Шпеер, вы сами показали мне статью? Несоразмерность запросов и возможностей, видите ли! Как прикажете отвечать на подобные выпады? Я, разумеется, промолчал — не объявлять же во всеуслышание, что подданные Рейха обиделись бы на фюрера за упадническую мелочность и отсутствие размаха, тогда как декларируется создание Тысячелетней империи?!

— Да, май тридцать девятого, — этот эпизод мне хорошо запомнился. — Они еще сравнивали вас с Луисом Салливаном, подчинившем себе крупнейшую страну Европы...

— Вызывающая чепуха! — возмущенно воскликнул Гитлер. — Невежественные дилетанты! Салливан уверял, будто форму в архитектуре диктует функция! Посмотрите на американские города, Нью-Йорк, Чикаго! Бездушие, лапидарность в формах, абсолютное отсутствие эстетики и сплошной функционализм, вызывающий одно отвращение! Я иногда стыжусь того, что стиль «Баухаус» родился именно в Германии — надо было только додуматься: «утилитарное и удобное по определению красиво!» Еврейские бредни! Не удивлен, что последователи «Баухауса» сейчас обосновались в Палестине, под английским крылышком!

Я согласно покивал: «Staatliche Bauhaus», архитектурное объединение из Дессау под руководством Людвига Миса ван дер Роэ, провозгласило «интернациональную утилитарность» ведущей концепцией в строительстве, наплодило в Веймаре и даже в крупных городах ужасающих коробок в стиле «стекло-бетон» и вполне справедливо вызвало гнев Гитлера — «Баухаус» разогнали в 1933 году, сразу по приходу фюрера к власти, что само по себе показательно. Одновременно Гитлер полагал, что неоклассическое здание германского посольства в Санкт-Петербурге построенное ван дер Роэ и Петером Беренсом перед Великой войной исключительным образцом нордического зодчества...

Разговор шел в нужном мне направлении. После упоминания «Баухауса» я припомнил свои невеселые приключения в Днепропетровске, сказав, что большевики отошли от модернистских направлений в архитектуре и возвращаются традиционным формам — я видел жилые здания недавней, предвоенной постройки с колоннами дорического ордера, поддерживающими балюстраду со скульптурами, а новый корпус университета законченный в 1936 году мало чем отличается от моих собственных работ.

Нашлась и фотография — конечно не слишком качественная, с сугробами и кучами щебня на переднем плане. Следы войны. Фюрер покачал головой:

— У Сталина, бесспорно, есть архитектурный вкус. Облик полностью соответствует задачам школьного воспитания, строго и торжественно. Расскажите лучше, как вы там жили, в южной России? Я недаром заметил, что вы похудели.

Прекрасно. Он сам попросил! К моему огромному сожалению, превратные, а то и совершенно неверные представления Гитлера о настроениях и событиях на фронте проистекают из-за того, что окружение старается оградить его от «неприятной» или «нежелательной» информации; особенно в этом преуспел Мартин Борман — вот уж поистине злой гений! Надеюсь, у меня получится кратко и емко обрисовать действительное положение дел.

Фюрер слушал благосклонно, задавал уточняющие вопросы, соглашался с отдельными моими выводами. И одновременно становился все более отчужденным. Когда я с предельной осмотрительностью намекнул на пессимистичные пророчества Фрица Тодта, Гитлер сурово оборвал:

— Я знаком с особым мнением рейхсминистра вооружений Тодта. Просил бы впредь таковое при мне не озвучивать. Как всякий интеллигент господин Тодт излишне... — фюрер пожевал губами, подбирая верное слово. Ограничился безобидным: — Излишне впечатлителен. Хорошо, я считаю, что ваше ходатайство о переводе части рабочих Трудового фронта на восток оправдано. Подготовьте к утру соответствующую директиву, я подпишу.

— К утру? — озадачился я. — Но в восемь я собирался вылететь в Берлин. Впрочем...

Сейчас около трех пополуночи. Гитлер просыпается примерно в десять или в половину одиннадцатого, кроме того я так и не поборол недосып прошедших дней. Тем временем, фюрер может и передумать, такое на моей памяти случалось не раз.

Мир не рухнет, если я задержусь в Растенбурге на день-другой.

— Вот что, Линге, — пожелав Гитлеру спокойной ночи и уверив, что к завтраку все необходимые документы будут составлены, я покинул кабинет и сразу наткнулся на вездесущего камердинера. — Будьте любезны, сообщите доктору Тодту, что я задерживаюсь в ставке и принесите извинения от моего имени. Может быть, передать через дежурных адъютантов, если вы ляжете отдыхать?

— Будет исполнено, господин Шпеер, — кивнул оберстштурмбанфюрер. — Доложу лично. Добрых снов, доктор.

Я провалился в глубокий мягкий сон почти мгновенно. Успел подумать о Нюрнбергском строительстве — фюрер вновь сумел внушить мне непререкаемый оптимизм: наш общий замысел непременно будет реализован ! И это прекрасно.



* * *



Разбудил меня дребезжащий телефонный звонок.

— Алло? Шпеер? Шпеер, это вы?

Речь была возбужденная, срывающаяся.

— Кто говорит? — я спросонья помотал головой.

— Карл Брандт!

— Брандт? — я не без труда узнал голос личного врача фюрера. — Отчего вы кричите? Что стряслось?

— Фриц Тодт только что погиб в авиационной катастрофе!

— Что?!.

— Самолет разбился в лесу Гёрлиц! Боже мой... Выживших нет!

Я аккуратно положил трубку.

Если бы я не задержался до глубокой ночи у Гитлера...

Если бы он не уступил в вопросе с рабочей силой для восточных железных дорог...

Если бы...

-----------------------------------------------

Иллюстрация от periskop.su - как Конгрессхалле выглядит сейчас:

Tags: литература, проект "Альберт Шпеер"
Subscribe

  • ШЕНДЕРОВИЧ: КАК НАВЕРНУТЬСЯ С ОЛИМПА

    По причине вот этой прекрасной картинки я вам расскажу историю, отчего г-н Виктор Шендерович столько лет подряд такой злой? И почему в текущий момент…

  • paninina умерла

    Вот последний пост: https://paninina.livejournal.com/526546.html Похоже, что ковидло-диссидентов пора начинать бить. Тупо бить.

  • ШЛЯХОМ ПЕРЕМОГ

    Сохраню тут, а то у Цукербрины потеряется. Американский подполковник отгрузил жырку про Яворский учебно-боевой центр и тамошнюю фауну. По ссылке…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 26 comments

  • ШЕНДЕРОВИЧ: КАК НАВЕРНУТЬСЯ С ОЛИМПА

    По причине вот этой прекрасной картинки я вам расскажу историю, отчего г-н Виктор Шендерович столько лет подряд такой злой? И почему в текущий момент…

  • paninina умерла

    Вот последний пост: https://paninina.livejournal.com/526546.html Похоже, что ковидло-диссидентов пора начинать бить. Тупо бить.

  • ШЛЯХОМ ПЕРЕМОГ

    Сохраню тут, а то у Цукербрины потеряется. Американский подполковник отгрузил жырку про Яворский учебно-боевой центр и тамошнюю фауну. По ссылке…