Гунтер (gunter_spb) wrote,
Гунтер
gunter_spb

Category:

ЧУТОЧКУ НОВОГО "ШПЕЕРА"

Комиссар Шмулевич в Кремле. Ноябрь 1942. Черновик, так что критику - в полный рост. Между прочим критика в каментах первого тома очень и очень помогла привести его в нужное состояние.

На опечатки не обращать внимания - это раздражает. Только фактология.

----------------------------------------------------
* * *

Всё тот же ЗИС-101 остановился возле северного угла здания Сената, напротив Арсенала и Никольской башни. В машине, не считая водителя, трое — Семен Шмулевич, товарищ Леонтьев (объявившийся точно в назначенное время, минута в минуту) и Пантелеймон Пономаренко, который не смотря на занятость счел необходимым лично препроводить белорусского гостя на беседу. Или таково было прямое указание.

Ехать от гостиницы «Москва» до Кремля всего ничего, минута, можно было бы и пешком пройтись не особо себя утруждая. Но раз положено на автомобиле, значит так тому и быть. Шторки на окнах машины были наполовину задернуты, но Шмулевич успел подивиться на кремлевские стены, грязно-белые, с намалеванными черной краской подобиями окон: маскировка, с высоты наверняка кажется, что это жилой квартал. Побелка стен не подновлялась с 1932 года , оно и к лучшему — яркая краска слишком контрастна, хороший ориентир для вражеских бомбардировщиков.

Товарищ Пономаренко слегка нервничал, вытирал платком лоб, покачивал головой искоса поглядывая на Шмулевича — не подведет ли? Сам комиссар ощущал себя неловко и непривычно: как и было обещано, в номер доставили новехонький френч и брюки (то и другое великовато), шинель комсостава (в самый раз) и ботинки, которые вовсе не налезли — пришлось требовать поменять, что было тотчас исполнено. Заодно принесли мелкие принадлежности необходимые каждому мужчине: от теплых зимних кальсон до бритвы и помазка. Хоть сейчас на парад.

Семен Эфраимович искренне полагал, что на Спасских воротах последует самая пристальная и дотошная проверка. Ничего подобного: товарищи из охраны, в бекешах и ушанках (начало подмораживать) приникли с обеих сторон к стеклам автомобиля, узнав отдернувшего шторку Пономаренко и сохранявшего абсолютную безмятежность Леонтьева просто махнули — проезжайте мол. Никаких сомнений, были предупреждены.

Со Спасской улицы на площадь, правее, мимо здания Совмина, к Никольским воротам. Подъезд Сенатского дворца, крыльцо под темным железным навесом.

— Это место называется «уголок», — полушепотом пояснил товарищ Пономаренко. — Окружено с трех сторон — башня, Арсенал... Выходите.

Леонтьев остался в машине, значит выполнял лишь функции провожатого. Первый секретарь поднялся на крыльцо вперед Шмулевича. Дверь распахнулась. На лице военного у входа ни следа удивления или непонимания — кто, мол, таковы?

Плохо освещенный вестибюль, открытый гардероб. Верхнюю одежду вешаешь на крючки самостоятельно, никакой обслуги, да и вообще безлюдно — один молчаливый привратник, хмуро, но без лишней настороженности, присматривающий за двумя визитерами.

— Лифт, пожалуйста, — наконец-то проронил блюститель, указав куда-то в глубину вестибюля.

И снова никакого личного досмотра, обыска, проверки спецпропусков, хотя Пономаренко и выдал таковой Шмулевичу при вечерней встрече. Надо думать, что на территории Кремля посторонние не могут очутиться ни при каких обстоятельствах, если уж прошел за стену — значит свой.

Поднялись на второй этаж, Пономаренко уверенно свернул из зальчика перед лифтом направо, в широкий коридор. Огромная деревянная дверь, судя по виду еще дореволюционных времен. За ней просторная приемная с ярко светившей люстрой, столом заваленном газетами (надо же, в том числе и иностранными!), бумага для записей, отточенный карандаши в бронзовом стаканчике. На жостовских подносах бутылки с «Боржоми». Стулья вдоль стен. И снова никого. Где личная охрана?

Приоткрылась вторая дверь, в приемную выглянул слегка полноватый товарищ в гражданском костюме, элегантном, темно-синем, с жилеткой и галстуком. Запонки рукавов белоснежной сорочки с темно-лиловым аметистом. Из нагрудного кармашка пиджака выглядывает часть оправы пенсне или очков.

— Ждем, ждем, здравствуйте, — он шагнул к Пономаренко и Шмулевичу, протянул руку. По-русски говорит правильно, но с акцентом. — Значит, вот вы и есть тот самый комиссар? Вы редкий человек, товарищ Шмулевич. Заставили меня удивиться, а это, знаете ли, оч-чень нелегко. Чрезвычайно.

— Здравствуйте, товарищ нарком, — ровно выговорил Шмулевич.

Узнал сразу.

— Можете называть по имени-отчеству, я не обижусь.

— Как прикажете, Лаврентий Павлович.

Товарищ Берия производил впечатление самое благоприятное — голос кавказски-мягкий, никаких властных манер (присущих обычно руководителям среднего звена на местах, старающихся выглядеть если не вершителями судеб, то людьми «облеченными доверием и полномочиями», как говаривал Салтыков-Щедрин), одет почти щегольски, приветлив и любезен. Но достаточно вспомнить, какая необоримая мощь сосредоточена за спиной этого человека, то невольно становится не по себе.

— Совещание... Даже не так. Не совещание, а неофициальная непротоколируемая встреча, пройдет в крайне ограниченном составе, — предупредил Берия. — Запомните накрепко товарищ Шмулевич: вы здесь никогда не были. Запомнили? Вот и договорились... Что же мы стоим? Идемте чай пить, только заварился.

Вот так просто «чай пить». И где?! При всей своей флегматичности Шмулевич с колоссальным трудом удержался от тяжкого вздоха, обычно выражавшего у него запредельно сильные эмоции. Теперь-то стало окончательно ясно, с кем предстоит «важная беседа».

Прошли через секретарскую, немаленький кабинет с рабочим столом лысого, как коленка, товарища, или старательно делавшего вид, что неимоверно занят с бумагами, или на самом деле погруженного в работу с головой. В ответ на тихие приветствия он лишь кивнул, не поднимая глаз и что-то невнятно промычал. Берия мельком уточнил, что это товарищ Поскребышев, а во-он тот Комиссар Госбезопасности Третьего ранга — товарищ Власик.

«Ничего себе “нет охраны”», — подумал Шмулевич, бегло оценив вроде бы дремлющего в кресле Власика. Последний лениво глянул на новоприбывших и снова прикрыл веки, но секундного, мимолетного столкновения взглядами хватило, чтобы уяснить: истинный цербер, такие глаза встречаются лишь у одной породы людей: у тех, кто способен убить не рассуждая и не философствуя, стоит почувствовать опасность. На подобных Власику личностей Шмулевич вдоволь насмотрелся за свою революционную молодость. Да и потом, работая в органах, встречал не одного и не двоих. Не ошибешься и не спутаешь.

...Сталин неспешно прохаживался по ковровой дорожке вдоль длинного стола для заседаний политбюро. Чуть склонив голову воззрился на гостей. Мягко подошел к комиссару.

— Знаете ли, товарищ Шмулевич, — не здороваясь произнес Верховный, — такого подарка к двадцатипятилетию Октября народ и партия никак не ожидали. Хороший подарок... Партия и советские граждане вам этого не забудут. Проходите, садитесь, товарищи.

Личный кабинет Сталина был обширен, но строг — деревянные панели по стенам, в отдалении рабочий стол под сукном. Темно-зеленые шторы плотно задернуты, окна же обязаны выходить на кремлевский Арсенал. Монументальные шкафы, круглый столик с тремя телефонными аппаратами — черным, красным и белым. Фотография в рамке: портрет Ленина, читающего газету «Правда». На длинном столе и впрямь сервирован чай в подстаканниках.

Расселись. Молчали. Верховный еще раз прошелся по кабинету туда-сюда, наконец расположился напротив Шмулевича. Вытащил из кармана черную с золотистым и салатово-зеленым коробочку фабрики «Ява», сдвинул брови, оглянулся на свой рабочий стол, где оставалась знаменитая трубка. Махнул рукой, будто отгоняя комара и закурил папиросу.

— Подождем минутку-другую, — сказал товарищ Сталин. — Сейчас подойдут замнаркома обороны и товарищ Молотов. Пейте чай. Курите, конечно, если хочется... Не стесняйтесь, товарищ Шмулевич.

— Я не курю, спасибо, — механически ответил комиссар.

Похоже, единственный кто здесь не привык стесняться (кроме хозяина, конечно же!), так это нарком НКВД. Берия хозяйственно придвинул поднос, передал один стакан Шмулевичу, второй Пономаренко. Взял щипчиками колотый рафинад из хрустальной сахарницы, поболтал ложечкой. Сказал бодро:

— Относительно подарка вы, товарищ Сталин, попали в самую точку. Надлежащие службы успели поверхностно ознакомиться с документацией...

Верховный что-то проворчал по-грузински. Берия осекся: следовало дождаться остальных, а уж затем приступать.

Сначала в кабинете появился пожилой военный с маршальскими звездами на петлицах. Лицо усталое, болезненно-бледное, но в нем сразу чувствовалась порода, нечто старорежимно-благородное, в нынешние времена почти потерянное. Внешность узнаваемая — товарищ Шапошников. Сразу за ним вошел Молотов: уверенно-деловитый, привыкший больше слушать, чем говорить.

— Борис Михайлович, — Сталин вновь поднялся, обошел вокруг стола. — Что скажете о картах и директивах противника, отправленных вам сегодня утром?

— Подлинные, — четко ответил маршал. — Дезинформации не усматривается, полностью соответствуют текущей обстановке на фронте. Проводим самый внимательный анализ.

— Спасибо. Товарищ Берия, по вашей линии?

— То же самое, — не стал вдаваться в подробности нарком. — Как и у товарища Шапошникова работа по углубленному изучению продолжается.

— А вот сейчас, — Верховный сделал паузу, будто подбирая слова, — сейчас все мы очень внимательно выслушаем товарища Шмулевича. Рассказывайте. Во всех подробностях. Никакого смущения, от дел вы ни меня, ни товарищей из политбюро и наркомата обороны не отвлекаете. Нынешнее дело первое по значимости. Понадобится — будем сидеть здесь хоть до завтрашнего утра.

Шмулевич уложился в полтора часа: если сам Верховный требует «во всех подробностях», значит так надо. А началось всё когда на острова посреди Свенцянских болот примчался взмыленный Степка-вестовой с удивительным известием: в четырех с небольшим километрах упал самолет...

Комиссара почти не перебивали, пускай он и был непривычно многословен, стараясь припомнить любые, пусть самые малозначащие на первый взгляд детали. Как потребовал у капитана Бутаева затушить цигарку, поскольку сильно воняло разлившимся горючим, могло ненароком вспыхнуть. Как первым делом осмотрели отвалившийся хвост, найдя в подтаивающем осеннем снегу первый труп — полковника Вермахта с размозженным черепом. Как Бутаев выбивал дверь в передний салон.

Пятна подсыхающей крови на внутренней обшивке салона. Вдребезги разбитая кабина. Степка, отвинтивший железный крест у...

У кого?

— Давайте еще раз, — попросил товарищ Берия. — Этот... Этот непонятный гражданский. Умерший в вашем лазарете. Что конкретно при нем нашли? Детально?

— Ручка с золотым пером, не именная, я бы заметил, — ответил Шмулевич. — Два серебристых брелока, на одном изображение какого-то здания и надпись по-немецки «Нюрнберг — город партийных съездов», думаю обычные сувениры. Что-то вроде пастилы в фольге, наш доктор предположил, что лекарство — пахло эвкалиптом. Личное письмо, оно приложено к другим бумагам, положили в коричневый портфель крокодиловой кожи с латунной накладкой и граверной надписью «Ob. R. Schmundt». Портфель доставлен в Москву вместе с прочими трофеями.

— «Ob.» — традиционное сокращение от «oberst», «полковник», — меланхолично вставил Шапошников. — Да и фамилия «Шмундт» хорошо знакома по десяткам разведсводок: старший адъютант Гитлера. «R» — Рудольф. Всё сходится.

Лаврентий Павлович внимательно посмотрел на Шмулевича поверх пенсне, без дозволения Верховного встал и быстрым шагом вышел в секретарскую. Звонить кому-то?

— Та-ак... — протянул товарищ Молотов. — Любопытно.

— Очень верно замечено, — практически без акцента отозвался Сталин. — Предположим... Только предположим, товарищи, пока нет окончательных доказательств, что в мы сейчас говорим об одном определенном лице по имени Адольф Гитлер. И что он действительно исчез на дне белорусского болота. Косвенных подтверждений предостаточно, но будем осторожны в выводах... Что дальше?

— Я не верю в провокацию такого масштаба, — немедля отозвался Молотов. — Он, безусловно, большой прохвост и мистификатор, но не верю и точка! Разбить правительственный самолет именно в районе действия партизан, подбросить подлинную документацию, пожертвовать людьми? Добавим сюда громкие события в Берлине. Нет, это слишком. Проверить и перепроверить неоднократно, убедиться, получить подтверждения из других источников — это необходимо, но...

— Я не об этом, товарищ Молотов, — слегка поморщился Верховный. — Вопрос ребром: что дальше? Борис Михайлович?

— Политические оценки давать остерегусь, — ровным голосом ответил Шапошников. — С точки зрения строго военной, у нас на руках оказалось больше козырей, чем можно вообразить. Оперативное планирование противника, прежде всего. Думается, в Германии сейчас идет тяжелейшая схватка за власть между различными группировками, а это непременно отразится на управлении фронтом. Нельзя терять момент.

— Согласен, — Сталин подошел к своему столу, взял трубку, повертел в руках. Положил обратно. — Они уже озвучили имя нового канцлера. Шпеер.

Взгляд в сторону Молотова.

— Лично при довоенных визитах в Германию не встречался, — сказал нарком. — Недавний выдвиженец, до февраля этого года серьезных должностей не занимал, ведал строительством гражданских объектов, по образованию архитектор. Молод, невероятно работоспособен, политикой никогда не увлекался, после назначения на министерство показал себя отличным специалистом в военной экономике. Редкий талант, прямо скажу. Непонятно, как он очутился в канцлерах — некая внутренняя и очень сложная интрига, с учетом, что практически всё прежнее руководство партии нацистов или ликвидировано, или просто исчезло... А Шпеер считался креатурой и другом Гитлера.

— Проходная фигура? Марионетка? — уточнил товарищ Сталин. — Человек, которому будут указывать другие? Но кто? Военные? Крупная буржуазия? Или, не исключено, он ставленник Западных держав, сумевших устранить Гитлера руками внутригерманской оппозиции фашизму?

— Неизвестно. Ситуацию придется наблюдать в развитии.

— Согласен, — повторил Верховный.

Вернулся Лаврентий Павлович, не сказав и слова опять присел к столу. Судя по его лицу, — с азартным и эдаким охотничьим выражением, — где-то в глубинах огромной машины наркомата Берии завертелся невидимый механизм, шестеренки зацепились зубчиками и пошла работа. Настоящая работа, в которую включились десятки людей на пространстве от Лубянки до Берлина, и от Стокгольма до Рима.

И всё из-за нескольких строчек написанных дамским почерком на дорогой веленевой бумаге с подписью «Ihre Eve».

— Я вот об одном думаю, — товарищ Сталин некоторое время стоял спиной к гостям и соратникам. Потом медленно развернулся, повстречавшись взглядом с каждым. — А как прикажете прямо сейчас объявить советскому народу о случившемся у немцев? В каком контексте? Что товарищ Поспелов, как главный редактор «Правды» завтра напишет в передовице? Что партия и правительство Советского Союза скажут людям?

Снова молчание. Каждому было понятно — такие вопросы решает лично Верховный. Каждому, но не Семену Шмулевичу, не знакомому с кремлевским этикетом. Комиссар решил, что если вопрос задан, то и отвечать необходимо:

— Может быть, проявить осторожность?

Шмулевич заметил, как на него взглянул Молотов — недоуменно. Товарищ Пономаренко не без испуга. Берия улыбнулся углом рта и только Шапошников остался стоически невозмутим.

— Продолжайте, — заинтересованно сказал Сталин.

— Нейтральная формула. Что-нибудь вроде «буржуазно-демократической революции». Трактовать впоследствии можно как угодно.

— Очень хорошо, — помедлив, произнес Верховный. Снова взял незажженную трубку со стола, машинально поднес мундштук у губам. — А уж в зависимости от действий нового руководства Германии, мы решим — буржуазная это революция, или демократическая.
Tags: литература, проект "Альберт Шпеер"
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 57 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →