Гунтер (gunter_spb) wrote,
Гунтер
gunter_spb

Categories:

"СЛЕД ФАФНИРА" ДВА НОВЫХ ПЕРСОНАЖА

Вопщем только с пылу-с жару, оценивайте, кто читал исходную книжку. На возможные очепятки не обращайте внимания, это еще многократно будет редактироваться.


Великое Княжество Финляндское, Териоки – Санкт-Петербург

29-30 марта 1914 года.





- ...Ох, барин, беда одна с вами, - привычно вздохнул камердинер его сиятельства. Привычка графа засыпать с пьяных глаз где угодно, но только не в постели, Прохору была хорошо известна, однако нынешним утром вернувшийся перед самым рассветом Алексей Григорьевич изволил расположиться прямиком в холодных сенях: завернулся в шубу, кулак по голову и ну храпеть на весь дом. До кабинета, где имелся диван, а уж тем более до спальной в глубине дачи, граф попросту не дошел. Не смог.

Хорошо, домом не промахнулся, а то случилось бы как в прошлый раз, когда барин громко вломился на дачу адвоката Милютина, насмерть перепугав его нервическую супругу. Пришлось затем отослать корзину с цветами и извинения, ибо Милютин грозил мировым судьей.

Бывало в прежние времена граф Алексей Григорьевич кутил буквально с древнеримским размахом, легенды о его похождениях ходили по обеим столицам, но беспросветному пьянству, как нынче, все-таки не предавался – знал меру. Рассудительный Прохор обоснованно подозревал, что виновны в этом новые приятели барина, публика сомнительная, праздная и распущенная, рядом с которой молодые гвардейские офицеры (этих Прохор насмотрелся в достатке) покажутся едва ли не соловецкими монахами-схимниками.

Теперешних друзей его сиятельства камердинер открыто не одобрял, высказывал свои мысли прямо и без обиняков, получая в ответ от графа беззлобное и ленивое «Молчи, дурак, не твоим разумом судить!». Камердинер в свою очередь начинал ворчать, что раз уж его сиятельство скучают, лучше в Крым поехать, а лучше за границу – все больше пользы, чем от каждодневного бражничанья с этими шутами гороховыми, незнамо отчего считающих себя литераторами. Футуристы-имажинисты – чего только не выдумают, прости Господи!..

Надо сразу сказать, что Прохор Вершков был грамотен (как выражался барин – даже слишком грамотен, шельма!), поскольку воспитывался в господском доме, а его родная бабка, Зинаида Никифоровна, состояла в нянях батюшки Алексей Григорьевича еще до Манифеста 1857 года, да так и осталась при тверском имении графа до самой смерти. Прошку же приставили к юному наследнику рода перед отправлением последнего в Петербург, в Пажеский Его Императорского величества корпус, и вот уж на протяжении неполных семнадцати лет он неотлучно находился при его светлости в роли денщика, камердинера, секретаря и верного оруженосца.

- Вот что с ним теперь делать? - повторил Прохор, мрачно созерцая барина, широко развалившегося на дощатом полу клети, разделявшей открытую веранду и комнаты. В прохладном воздухе густо пахло винными парами. – Да и ладно, если под Мукденом не замерзли, то здесь и подавно ничего не сделается!..

Конечно, можно было попробовать перетащить его сиятельство в кабинет, но во-первых, он по обыкновению спросонья начнет бузить, не понимая, где находится и не узнавая Прохора, а во-вторых, горб не казенный: одно дело, если б заболел, и совсем другое – неумеренное винопийство.

Камердинер мысленно сплюнул, оставил дверь в сени на всякий случай приоткрытой и отправился на кухню: утро, скоро должна придти стряпуха, чухонка Анна-Пяйви живущая совсем неподалеку, в Кэкосенпяа – лицом может она и не писаная красавица, но готовит знатно, особенно рулет с грибами и холодный суп, особенно уважаемый барином с тяжкого похмелья. Заодно, надо прикинуть, каких припасов купить сегодня на рынке, все-таки воскресенье, а базар в Териоках богатый, не хуже чем в городе.

Дача, на которой обитал граф Барков, принадлежала надворной советнице фон Гаген, вдове, получавшей с нескольких домов в лучшем курортном поселке Выборгской губернии немалую ренту. В разгар теплого сезона на побережье Финского залива было не протолкнуться от дачников, но зимой тут обитали разве что отставные чиновники, которым доктора прописали свежий воздух и полный покой, жаждавшая поэтических пейзажей богема, да законченные мизантропы – таковую роль и пытался играть изнывавший от тоски Алексей Григорьевич, прозванный вышеназванной богемой «Черным Рыцарем» за весьма необычную внешность, загадочно-мрачный характер и крутой нрав.

Вряд ли кто-нибудь кроме Прохора догадывался, что все это наиграно и очередное увлечение его сиятельства носит преходящий характер, но впечатлительные поэтессы восхищались, а их коллеги мужского пола в промежутки между кутежами пытались описать «образ» таковыми строками:



...Была как ночь броня моя черна,

И на щите, где розы были у других,

Я лишь шипы изображал без них!



Барков втихомолку посмеивался, но продолжал играть выбранную роль. Это его развлекало. Дурить головы стихоплетам он полагал забавным – ничуть не худшее, а даже более безобидное развлечение, чем к примеру игра на скачках или рулетка. Камердинеру же затянувшаяся дачная эпопея давно опостылела, но против хозяйской воли не попрешь. Вот если бы снова за границу... Путешествовать Прохору нравилось.

Объявилась Анна-Пяйви, длинная как жердь неразговорчивая сорокалетняя финка – постучала в дверь черного хода со стороны кухни. Сразу получила от внимательного Прохора «синенькую», жалование за неделю, что для Финляндского княжества было весьма прилично. Осведомилась, что хозяин пожелает сегодня.

- Барин нездоров, - сообщил Прохор, зыркнув в сторону веранды. – Я сейчас на базар, если проснется – дай рассолу, а потом чаю горячего. Вот тебе пятиалтынный за лишние труды... Приду через два часа. Все поняла?

Серебряшка перекочевала в широкую красную ладонь Анны-Пяйви – кухарка может и нелюдима, но дело свое знает и к слабостям барина относится с пониманием. Всяко поможет при случае.

Вернулся Прохор после полудня, с полной корзиной снеди и полудесятком бумажных пакетов. Снял калоши, выложил покупки на кухонный стол и не расстегивая пальто быстро зашагал в столовую – отсутствие чухонки возле плиты с кипящими кастрюлями говорило только об одном: его сиятельство пробудились и требуют внимания к своей особе.

Особа, в расстегнутой на горле рубашке и черных бриджах с подтяжками, отыскалась где и положено – возле круглого стола, укрытого чуть пожелтевшей скатертью с незамысловатыми кружавчиками по краям и не слишком аккуратно выведенными винными пятнами. На столе громоздился исходящий паром артельный серебряный самовар.

- ...Прохор, ну хоть ты скажи ей! – выглядевший больным и несчастным Алексей Григорьевич ткнул перстом в сложившую руки на животе невозмутимую Анну-Пяйви. – Знал бы где, сам бы взял! У этой ракалии разве допросишься?

- Ты иди, иди, - камердинер вежливо подтолкнул чухонку в сторону кухни. – Я сам.

Дело житейское, весь шум из-за рюмки водки. Анне-Пяйви были даны строжайшие инструкции – пусть хоть револьвером грозится, не давать и точка! Делать вид, что ничего не понимаешь. За первой немедля последует вторая, потом еще, к пяти вечера барин соберется в гости к поэту Мережковскому и все пойдет по накатанной колее – сегодня добрел до сеней, а завтра в сугробе уснет? Благодарствуйте.

Прохор умел настоять на своем – мягко, но решительно. Да и граф физически не мог противиться, слишком было дурно, начинало трясти. Разумеется, водки он не получил, прирамидону тоже – вполне хватило народных средств. Поначалу едва ли не полный самовар чаю с лимоном вприкуску, затем мясной бульон с толченым картофелем и обжаренным луком, незачем сейчас тяжелить желудок грубой пищей.

- ...Стыд какой а? – вздыхал Алексей Григорьевич, к которому начала возвращаться память. В отличие от многих, в состоянии трезвом он в точности осознавал с кем, при каких обстоятельствах и где именно проводил минувший вечер, вспоминая любые детали, пусть даже и не самые приятственные. – Жуткий реприманд, брат Прохор, хоть стреляйся... И ведь не Кобызевский приют на Лиговке, с блядями-с, приличный дом, воспитанные люди!

- Воспитанные? – эхом повторил камердинер. Тихо произнесенное слово звучало на грани насмешки.

- Да ну тебя, болван!.. Ну вот представь, этот свинтус Бальмонт – всегда его терпеть не мог! – начал дерзить Случевскому; да ты видел этого Бальмонта: самовлюбленный прилизанный красавчик с бесовской хитрецой и такой внутренней злобой, что любой каторжник-висельник от зависти помрет!

- Видели-с, - подтвердил Прохор. – Господин поэт в феврале к нам чай приходили пить. Всю гостевую комнату изрыгали.

- Ты слушай, слушай... У них со Случевским до кулаков дошло, в драку полез. Ну, мы разнимать, и Зинка зачем-то полезла!

- Зинаида Николаевна? – не без ядовитости уточнил Прохор, хозяйку «литературных пятниц» Зинаиду Гиппиус не любивший отдельно. – Как ее чахотка?

- Да плевать, на чахотку! Пока растаскивали, я Зинаиде локтем в бровь заехал! Клянусь же, нелепая случайность!.. Теперь синяк... И так-то не Бог весть какая Минерва с Афродитою, а теперь и вовсе в обществе месяц не покажешься, на пол-лица расплылось. Примочки, уксусные, конечно... Я Бальмонта на дуэль вызвал, l'ivresse et la débauche indécente! Тьфу, засранцы!

Ага, барин разговорился, порозовел, значит лечение пошло в прок. На слова о дуэли Прохор внимания не обратил – первый раз что ли? – да и выходить против графа Баркова, что с пистолетом, что с рапирой смысла нет никакого, верная смерть.

- Вас же, Алексей Григорьич, с пятницы не было, - заметил Прохор. – Тут почта пришла. Я разобрал.

- Что там? – недовольно отозвался граф, последние годы отдававший бумажные дела на откуп камердинеру. Невелик труд – разобрать счета, а личные письма от немногих и редких корреспондентов отдать барину.

- От управляющего из Твери, - Прохор по очереди откладывал распечатанные конверты. – Дела привычные, ответил сам. Маменька ваша написала, в мае собираются в Базель. Уж потрудитесь, собственной рукой ей репронд дайте. Вот еще заграничная телеграмма, как раз пятничным вечером пришла. Немецкую или французскую я, глядишь, разобрал бы, а тут непонятно написано. Отправлено из Мемеля.

- Дай сюда... – граф протянул руку. – Конечно, на английском... ЧТО? Прошка, число сегодня какое?

- Одиннадцатого дня апреля, воскресенье.

- То-то и оно! А по-грегориански двадцать девятое марта выходит?

- Так и выходит, Алексей Григорьич.

- Чер-рт, - раскатисто рыкнул граф. – Каналья! Забыл, ты представь! Когда последний поезд на Петербург? Собраться успеешь?

- Успеем, как не успеть. Сейчас три четверти второго, поезд в восемь пополудни. Как собраться-то? Полный гардероб?

- Походно, полностью! Мы съезжаем с дачи! Спешно!..

- Съезжаем? – ошарашенно выдавил Прохор, не смея поверить своему счастью. – На квартиру?

- Да, на квартиру! Прохор, ну что ты будто дитя малое! Беги к квартальному, отдашь ключи от дома. Чухонку... Как её?.. Рассчитай. Дай империал золотом, премию – кормила вкусно, не отнимешь. От квартального на станцию, телеграфируй домой, консьержу пусть к ночи всё подготовят, не въезжать же в холодный дом... И ужин заказать! Только скромно, без гусарства! Завтра вставать чуть свет!

- Да как я успею-то? – озадачился камердинер.

- Бегом, сказано! Чемоданы и без тебя соберу, не белоручка! Давай Прошка, друг любезный, поспеши. Христом-Богом, а?

- Как скажете, ваше сиятельство. Цветы в станционном киоске для мадам Гиппиус купить прикажете? Неприлично же...

- Да покупай, покупай! Хоть на мильон! Съезжаем, ты подумай! И дело вроде серьезное! Хватит безобразий, опостылело!.. Поэты, мать их! Чего стоишь столбом?

Прохор молча развернулся и начал методично исполнять распоряжения барина, первым делом ошарашив старательную Анну-Пяйви извещением, что ее услуги впредь не потребуются, одномоментно компенсировав огорчение кухарки тремя новенькими золотыми пятирублевиками с профилем Государя. Сказал обязательно прибрать на кухне, печь загасить, а все продукты что имеются, забрать себе – у Анны-Пяйви четверо детишек, лишним не будет.

- И дождись, пока с вокзала не вернусь, - втолковывал Прохор чухонке. – Барин что попросит – принеси. Помоги вещи ему укладывать, женская рука в таком деле полегче будет. Поняла?

Анна-Пяйви бесстрастно кивнула.

...Ровно в восемь вечера от вокзала Териоки отошел состав о шести вагонах шедший от Выборга на Финляндский вокзал Санкт-Петербурга. Вагон первого класса пустовал, единственными пассажирами севшими на промежуточной станции были прихрамывающий черноусый господин с перевязанным черной повязкой глазом и простецкого вида парень в пальто, круглой каракулевой шапке и с саквояжем в руках.




Tags: литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments